Памяти Всеволода Чеусова | Права человека в России
@import "/modules/aggregator/aggregator.css";
@import "/modules/archive/archive.css";
@import "/modules/book/book.css";
@import "/modules/cck/content.css";
@import "/modules/imce_gallery/imce_gallery.css";
@import "/modules/nice_menus/nice_menus.css";
@import "/modules/nice_menus/nice_menus_default.css";
@import "/modules/node/node.css";
@import "/modules/poll/poll.css";
@import "/modules/system/defaults.css";
@import "/modules/system/system.css";
@import "/modules/user/user.css";
@import "/modules/cck/fieldgroup.css";
@import "/themes/bluebreeze/style.css";
Права человека в России
лента новостей
Главная » Просветительство Памяти Всеволода Чеусова
7/11/2007, hro.org
Просветительство
Политзаключенные
6 ноября 2007 года на 88 году жизни ушел от нас Всеволод Васильевич Чеусов.
Харбинец, узник Озерлага, Всеволод Чеусов был одним из самых активных членов Братского историко-просветительского и правозащитного общества "Мемориал".
Арестованный в 1945 году в Харбине, Всеволод Чеусов 11 лет провел в ГУЛАГе. После своего освобождения, остался жить в Вихоревке, работал на построенной им и другими узниками Озерлага железной дороге.
В августе 1976 года Всеволод Чеусов стал инициатором проведения регулярных (каждые пять лет) встреч бывших узников Озерлага. Первые массовые встречи в Вихоревке проходили полулегально, под видом празднования дня рождения Всеволода Чеусова. Последняя встреча, посвященная пятидесятилетию массового освобождения узников Озерлага, состоялась в прошлом году при поддержке городских властей и комитета социальной защиты.
Всеволод Чеусов создал и возглавил Ассоциацию бывших узников Озерлага. В 1989 году стоял у истоков Братского общества "Мемориал" и до последнего времени являлся членом Совета организации.
Всеволод Чеусов постоянно встречался со школьниками и студентами, активно участвовал в исследовательских и просветительских проектах, направленных на увековечивание памяти жертв политических репрессий.
Мы навсегда сохраним память о нашем друге, замечательном и мужественном человеке Всеволоде Чеусове.
Всеволод Чеусов
"Три жизни: на воле в рабстве и крепостничестве"
1. Счастливые детство и юность.
Вот так, как в заголовке я написал, и сложилась моя жизнь, - сначала она была привольной, интересной и очень увлекательной, та жизнь счастливого детства и юности. Потом неожиданно попал я в рабство, буквально в какой-то особый мир ни на что более не похожий, где были свои, особые законы, исковерканные нравы и поведения людей. Ну вот, а после освобождения пришлось продолжить жизнь в советском обществе холопского социализма, как жили когда-то крепостные крестьяне.
Мне уже больше восьмидесяти лет и за эти годы столько сложилось в моей биографии, столько бывало всякого и со мной и с народом и со страной, так что можно свободно писать исторические статьи и даже книги о прошедшем ХХ-ом столетии.
Но я не писатель и не задаюсь большими темами, а хочу рассказать о себе и естественно о родных и окружавших людях во всех важных и не очень событиях, в годы моих трёх жизней. А поскольку родился я в городе Харбине, потому считаю, что надо начать рассказ о жизни в той стране – Китае.
Когда Россия строила Транссибирскую магистраль, чтобы выйти на незамерзающие порты восточных морей, министр финансов С.Ю.Витте предложил идею и план прохождения железной дороги через территорию Маньчжурии (тогда три восточных провинции Китая), сокращая на 1000 вёрст длину пути. В 1896 году договор был подписан и началось строительство, причём вся территория получила право экстерриториальности, т.е. на ней были обычные институты русской административной системы, суд, полиция, охрана и пр.
Благодаря дороге в Маньчжурии возникли новые города: Харбин, Маньчжурия, Дальний, Порт-Артур и другие, а её 107 станций превратились в крупные процветающие поселки, в которых жили и работали служащие дороги. 1 июля 1903 года дорога пущена в регулярную эксплуатацию, длиной 2500 км. и общем числом служащих почти 40 тысяч, а Харбин стал сердцем КВЖД.
Маньчжурия располагала богатейшими природными ресурсами. Значительная часть её была покрыта девственной тайгой, богатой ягодой, пушным зверем, птицей, а реки кишели рыбой. И климат мягкий, два месяца зима со снегом и морозами, а затем яркая весна и с мая уже мы купались в Сунгари-реке. Так что можно представить какие только увлечения предлагала природа людям.
Ну вот, а теперь о себе. Родился я, как уже сказал, в Харбине, 28 августа 1920 года. Отец мой, Василий Иванович Чеусов, родом из крестьян Усть-Сысольска (ныне Сыктывкар, столица Коми), после долгой военной службы сверхсрочника во Владивостоке, в 1912 году приехал в Харбин и поступил на службу на КВЖД, счетоводом 8-го околотка пути, что у моста через Сунгари, где невдалеке мы и жили. Мы – это папа, мама, я и братик Вадим.
Папа обладал прекрасным баритональным басом и постоянно пел в церковных хорах и, хотя не имел музыкального образования, но природные данные, упорная работа над собой позволила ему достичь высокого уровня и признания в артистических кругах и среди поклонников вокала. И естественно он был приглашен в состав оперы, сезонов 30-го, 31-го годов в Желсобе, где пел все ведущие басовые партии оперных постановок.
Иногда он брал меня с собой за кулисы (мне было10-11 лет), и я хорошо помню его в гримах – Радамеса (Аида), Сусанина (Жизнь за царя), Мефистофеля (Демон), кузнеца Вакулы (Черевички), мельника (Русалка) и многих других. А сколько нам с братом довелось прослушать арий, романсов, песен, баллад, которые он дома их шлифовал.
Я начинал учиться в Коммерческом училище, довольно далеко от дома, возле Управления дороги (отец тогда был совподданым), прошел там 3 группы (класса) и четвёртую группу тоже в советской школе, поближе к дому.
Но всё сильнее шло размежевание между большинством пёстрого населения эмигрантов и служащих КВЖД, которых заставили взять советские красные паспорта в обмен на прежние, русские, иначе грозило увольнение! (Вот и разделились на белых и красных). В школах ввели советские программы обучения, появились организации пионеров и комсомольцев, и начиналось воспитание в духе враждебности к религии, ко всем эмигрантам, как к врагам – белогвардейцам, предателям и шпионам…
1931 и 32 годы принесли много бед нашей семье и круто изменили счастливую жизнь. Самая большая потерь – это смерть нашей дорогой мамочки. Она заболела сердечной астмой и, проболев три месяца, умерла. Потом уволили отца с работы за то, что он не брал паспорт и нас лишили квартиры.
Мы перебрались в меньшую и стали жить втроём – отец и мы братья. Жить стало труднее и беднее, но в тоже время мы с братом стали сами более самостоятельными и быстро научились обиходить себя, сами варили-жарили и даже убирали-стирали по мелочи.
1932 год принес и ещё одну большую новость – в Харбин пришли японские войска и Маньчжурия стала с 1 марта Маньчжу-го, новым суверенным государством. Это как-то прошло мимо нашего внимания, потому что более интересное событие появилось – река Сунгари выходила из берегов, шло неожиданное и быстроприбывающее наводнение. Нас затопило в самом начале, и мы перебрались жить на чердак. Вот где было раздолье для плавания на всяких плотах в начале, а потом и на лодках.
А вода всё прибывала и прибывала, подбираясь к нашему чердаку. Стало опасно там жить, и отец отвёз нас к моей крёстной матери, в другой район.
Конечно, отцу одному было очень сложно с двумя огольцами-подростками, в условиях постоянного поиска заработка и он решил устроить нас в "Русский Дом", закрытое учебное заведение, где мы были бы под руководством воспитателей педагогов и на всем готовом, ибо это был приют-училище для мальчиков сирот.
Директором тогда был Константин Иванович Подольский. Капитан второго ранга, черноморец, воспитанник Крондштатского кадетского корпуса, соратник Колчака, дважды раненый и прошедший легендарный Ледяной поход, он принял бедненький «Русский приют-училище для сирот» и через год тогда появился на свет «Русский Дом». Мы поступали уже в известное и любимое всеми харбинцами учебное заведение, ставшее гордостью Харбина.
Всегда в черном двубортном морском кителе, осанист, подтянут, энергичен, моряк до мозга костей, Константин Иванович хорошо знал, что и как надо делать, чтобы превратить приют в кадетский корпус. Перепланировал и перестроил, насколько позволили финансы, полутораэтажное здание, оформил и оборудовал домашнюю церковь, классы, спальни, зал – столовую, мастерские и подсобные помещения, а потом пристроил свою квартиру (каюту капитана) и медпункт.
И получился корабль готовый к автономному плаванию, а чтобы он стал ещё больше похож, стены были расписаны на мотивы исторических морских сражений: - прежде всего в вестибюле напротив входа, был нарисован сигнал знаменитого приказа адмирала Нахимова перед Синопским боем – «Родина ждёт от каждого исполнения своего долга», справа во всю стену два матроса, погибая, но не сдаваясь открывают кингстоны на миноносце «Стерегущий», на левой стене – броненосец «Варяг» в последнем бою, в столовой во всю стену против окон – «Синопский бой». Вот на каких примерах шло наше воспитание, вот доблесть России, её немеркнущая история и слава…
Распорядок, режим, дисциплина – всё как в кадетском корпусе. Форма одежды – матроски, брюки клёш, чёрные ботинки, бескозырки с ленточками на которых золотом якоря, с надписью золотом «Русский Дом».
Зимой бушлаты, рабочая одежда – серые матроски и брюки. Почти все ребята были сиротами или, как мы, полусиротами, но никто не чувствовал этого, настолько продуманно было содержание и воспитание, да и вся атмосфера Дома.
Там мы получали неполное среднее образование, занятия были с утра до обеда, затем обед и разные работы по возрастам и интересам – для маленьких вышивание крестиком или гладью, ребятам постарше – столярные и художественные работы, (точили и расписывали тарелки, подносы, блюда). Так я научился рисовать – расписывать маслом под лак. Много внимания отдавалось физическому воспитанию, занятиям на снарядах и гимнастике и потому росли мы здоровыми и крепкими ребятами. Как это всё отразилось на нашем здоровье и как потом пригодилось в жизни.
Городской департамент образования выделял небольшие средства на содержание Дома, и только умение Кстин Ваныча, как мы его называли, находить благотворителей, собирались необходимые средства и на хорошее питание и содержание, приличную одежду, подарки к праздникам, фрукты и сладости и развлечения. Дважды в год устраивались концерты силами воспитанников в «Гиганте» (кинотеатр), затем кружечные сборы по городу весной и осенью.
И всё это подготавливал, конечно, наш капитан. Прекрасные программы концертов и беспроигрышные лотереи изделий воспитанников в фойе, которые разыгрывали дамы-патронессы, где цены на билеты, конечно, были условными в виде пожертвований благотворителей, приносили немалую поддержку.
Или парочки матросиков с кружкой и щитом, на котором наколоты синие бумажные бантики, лихо козырявших и громко рапортовавших скороговоркой: - «Пжертвье пжалста на Русский Дом», и когда им клали деньги в кружку, наклонившись к малышу с кружкой, его партнёр, побольше ростиком, успевал приколоть бантик, в благодарность за пожертвование. А на праздники Рождества и Пасхи, хор воспитанников, вместе с батюшкой, ходил славить по домам постоянных благотворителей – патронов и довольно успешно в смысле пожертвований.
Давно это всё было, далеко больше полувека тому назад, но разве выветрится из памяти – никогда! Мы учились, трудились, получали навыки создавать что-нибудь своими руками, конечно и шалили иногда, и бывали наказанными за проказы и познавали жизнь, подрастая под бдительным оком учителей и воспитателей и гордились нашим любимым «кораблем» с таким хорошим именем – «Русский Дом»!
Я получил в нем неполное среднее образование...
Много лет спустя, я по крупицам собирал сведения о дальнейшей истории «Русского Дома» и наших учителей. В 1989 году нашел Всеволода Павловича Лузина, учителя математики, завязалась переписка, и я многое узнал о нем и о других учителях и конечно о «Доме». Он сам, оказывается, работал в Р.Д с 1928 по 1938 год, а за тем его перевели на станцию Вейшахе, директором школы. А потом вскоре (в 1940 году) и самого Константина Ивановича перевели сперва на ст. Хандаохэцзы, а потом и ещё куда-то и того «Русского Дома» не стало! Ушел в небытие, хотя оболочка и осталась при другом директоре. Конечно, это всё не спроста, русский дух, мягко говоря, не нужен был японцам.
А в 1946 году и оболочку доконали «освободители». Р.Д. расформировали, здание отдали 2-ой Советской средней школе и когда в 1951 году Всеволод Павлович был командирован, как представитель Управления наробраза на экзамены 10-го класса, он увидел то, от чего сердце его перевернулось. Всё выскоблено, голые давно белёные известью бугристые стены, бывшая церковь – класс, на полу бумажки и окурки, полнейшее разорение...
В 1945 году, Константина Ивановича естественно «забарабали» и он пропал в недрах ГУЛАГа, как и я. Есть сведения, что он тоже попал в Озерлаг был в одном из лагерей близ Тайшета, даже организовал там самодеятельность и умер в 1952 году.
В пятый класс я поступал в Первую Правительствую Гимназию, которая как раз в это время создавалась заново на новый лад. В 1934 году государство Маньчжуго стало Империей, - короновался император Пу-И и начались изменения в Министерстве образования для всех народностей и нам, русским эмигрантам тоже предложили перестройку. Школа стала на содержании Провинциального Департамента Образования, разделили классы для мальчиков и девочек и ввели обязательную форму школы, обычную и парадную.
Красивые формы были у нас – длинные чёрные шинели с малиновыми петлицами, фуражки с красным околышем, гимнастёрки чёрные и белые – выходные под ремень, чёрные брюки и чёрные ботинки. У девочек тоже своя коричневая форма с чёрным передником и белым – выходным. Ученье мне вообще давалось легко, память и «сообразилка» работали без особого напряжения, шел на круглых пятерках.
Играл в оркестре на кларнете, занимался понемногу спортом, играл в баскет, плавал, ходил на яхте, увлекался рыбалкой в протоках и заводях Сунгари, благо летом мы жили на дачах на островах или на левом берегу, ну словом жил в атмосфере удовольствий золотой поры детства и юности.
Преподаватель рисования и черчения, выпускник Петербургского училища живописи, ваяния и зодчества, организовал кружок рисования и мы любители, по воскресеньям ходили на этюды, работали в разных стилях и технике и как много он дал нам в понимании прекрасного.
В 1935 году, после продажи КВЖД и предложения возвращения на родину, отец долго колебался – ехать или не ехать!? Он постоянно переписывался с родичами из Коми, рассказывал нам о своих братьях и сестрах, о своем Усть-Сысольске, о ходе на нерест трески в реке Сысоле, когда её буквально лопатами гребли на берег... но всё же решил остаться и стать эмигрантом.
Какой страшной участи мы тогда избежали!!!
У меня есть наш выпускной альбом, наших параллельных классов – Выпуск Первой Правительской гимназии для Российских эмигрантов... 1937 год… Харбин… 29 юношей и 34 девушки... Не многих я разыскал, кой с кем виделся, а с некоторыми и переписываюсь, но большинство уже в ином мире…
Заканчивая в 1937 году гимназию, я хотел учиться дальше, естественно. И вот, где-то в ноябре (тогда по реформе, учебный год кончался в декабре), появилось предложение учиться в создаваемом Государственном Университете «Кэнкоку» в столице страны Синзине (ныне Чанчунь), на полном государственном обеспечении, на японском языке. Отец, пробавлялся случайными концертами и церковным хором, и я решил держать экзамены на поступление. Желающих была уйма, но я легко прошел первый круг. Отобрали 12 человек на второй тур уже в столице, там был медосмотр и потом простое собеседование со знающим русский язык преподавателем… Отобрали нас пять человек и с марта месяца 1938 года началась учёба в Университете.
Неожиданно отец получил предложение вступить в Хор Донских казаков, который был создан в Чехословакии и в это время был на кругосветном турне и находился в Индии. Конечно, отец согласился и отправился в Сингапур к ним на встречу, а затем с ними вместе укатил в Америку. Уезжая, он договорился устроить младшего сына в семье друга (я был уже в университете), с тем, что через год-другой возьмёт нас к себе. Но вскоре вспыхнула Тихоокеанская война и мы потеряли друг друга.
В основу политики нового государства Маньчжу-Ди-Го, был заложен принцип равноправия, содружества и гармоничного развития всех народностей, населявших страну и потому в главный Университет страны, в котором почётным ректором был премьер-министр, а на торжественном открытии присутствовал сам Его Величество Император, принимались представители всех народов – китайцы, японцы, монголы, корейцы и мы русские.
Мы были на всём готовом: учёба и всё для неё, питание, одежда, занятия спортом, разными видами физического и духовного совершенствования, чтобы стать в будущем руководителями молодого государства, чтобы дружбу, возникшую в стенах университета, развивать среди народов страны.
Первые три года мы усиленно овладевали японским языком, повторяли знания средней школы, но уже на японском языке, чтобы в последующие годы свободно читать научную литературу и слушать лекции.
До обеда мы занимались науками, а после овладевали всякими прикладными занятиями – обучались борьбе дзюдо, айки-до, фехтованию кэндо, верховой езде, планеризму, проводили военные занятия и полевые работы, словом из нас готовили будущих руководителей страны так, чтобы мы знали и умели всё.
Как-то на третьем курсе я узнал, что в кладовых есть духовые инструменты для большого оркестра. Посмотрел и… «заболел». Я ведь музыкант со школы, а тут такое богатство и нет учителя, что-то там со сметой. Предложил себя в руководители и что же – разрешили. Собрал ребят, которые играли в школах, восемь русачей и двух японцев, начали репетировать разучивать марши и гимны и как грянули на ближайшем параде – удивления и восхищений было не счесть.
Играли только три вещи японские – это оба гимна (маньжуговский и японский) и парадный марш. Брат прислал мне ноты, и остальной репертуар стал русским, вплоть до марша «Прощание славянки», «Краковяк» и вальсы… Привольно же мы жили, учились и веселились…
В начале 1943 года, дали нам три месяца для дипломной работы на свободную тему. Я кончал экономический факультет и потому решил написать исследование на тему «Роль КВЖД в развитии края», поехал в Харбин и в Управлении дороги дали мне покопаться в архивах.
Когда Советы продали дорогу, чинуши побросали все архивы и я там разыскал столько материала, что хватило бы ещё на не одну диссертацию. Так что работа моя получила высокую оценку и диплом. Потом нас всех послали в институт повышения «Дайдо гакуин», чтоб получить разряд для будущей службы и через шесть месяцев нам присвоили 14 разряд и направили по местам.
Я получил направление в русское отделение общества «Кё-ва-кай» в Харбине, (негосударственное общество укрепления содружества народов и гармоничного развития всех народностей страны), поработал для стажировки около года, параллельно преподавал японский язык и в начале 45-го года получил назначение в город Хайлар, в тамошний русский отдел «Кё-ва-кай».
Объездил весь большой край Трёхречья, что между реки Аргунь и большом Хингана, в котором поселились забайкальские казаки бежавшие в разное время от «красной чумы» и коллективизации, разъясняя им политику нового государства, собирая пожелания и замечания казаков-хлеборобов для передачи органам управления, в чем собственно и заключалась, главным образом, работа «Кё-ве-кай», организации претворявшей в жизнь основные принципы государства.
У меня уже была любимая невеста, мы уже собирались сыграть свадьбу и я снял большой дом и готовил его к семейной жизни. Назначили и день свадьбы на 28 августа.
Итак, 1945-ый год, последние денёчки свободной жизни. Трёхречье, лето, жара, уборочная. Вдруг телеграмма – брат в больнице, очень болен, отпрашиваюсь и 6-го августа, налегке еду в Харбин. У брата брюшной тиф, высокая температура, вот-вот будет кризис. А ночью по радио объявляют о начале войны, а утром о бомбёжках Хайлара и центрального района, где мой дом.
Наверно всё погибло, все мои хлопоты – в прах! А если бы был там… Ладно, главное сам жив… Переживём…
Лихорадочная жизнь города, сообщения, слухи, суды-пересуды… А что будет с нами… а если будут бомбить… Вдруг прилетел и буднично сел на аэродроме десант, в центре города появились военные, офицеры, солдаты…
Город ликует, громким ура и цветами встречают жители наших воинов-победителей… На базарах вмиг всё появилось, (была карточная система), всего вдоволь… Праздник!... Брат мой вне опасности, благополучно миновал кризис…
Ромка Северюков (однокашник) зовет работать переводчиком в комендатуру.
Дружок брата приглашает к ним, там квартирует какая-то группа военных на двух доджах и студебеккерах, ищут хорошего переводчика… Ну что же, пойдем, посмотрим,… Познакомились… Майор Воронцов – командир, пять офицеров и солдаты… Группу интересуют штабы, а ещё более штабные карты. «Наш переводчик в этой писанине ни бум-бум – говорит Воронцов – помогите. Дают звание сержанта, обмундирование, паёк и кучу деньжат «оккупационных». А они, деньги то есть, на базаре охотно берут, а я без гроша, да и брата надо питать после брюшного тифа-то, куриными бульончиками и прочей питательной едой, да и вообще интересно – согласился.
И, правда, на другой день выдают мне полный комплект и даже пилотку со звёздочкой – сержант, три лычки! И завертелись дни за днями. С утра шастаем по всяким брошенным казармам и штабам, разбираем всякий хлам и только и слышно - а это чё, а это годится? Ну я читаю, объясняю, что да зачем, они отбирают и надписывают, чтоб потом разбираться. Иногда просят более подробно перевести, словом трудимся.
А вечером поддадут слегка, и вся группа терзает пластинки Лещенко, Вертинского, цыганщину и джаз. А я всё к милой моей Зинуле домой, на улицу Варшавскую…
Первое время им всем интересно было разбирать карты, обрабатывать, разыскивать, по всему городу шастать, но мало-помалу надоело им. Но вдруг новость – 13 сентября группа получила новое задание – ехать в Японию. Воронцов предлагает мне ехать с ними – я двумя руками «за»!
На 16 сентября назначен парад Победы в Харбине и там мой майор будет говорить с «хозяином» обо мне… Как я ждал этого!...
Но – увы, не сбылось, не разрешили…. И 17-го я проводил их…
Я всё время уговаривал Зинулю сыграть свадьбу, но она прислушивалась к мнению родителей, что, мол время неспокойное и прочее, подождём мол…
А мой однокашник Ромка настоял и назначил свадьбу со своей Валечкой на 1-ое октября и нас просил быть шаферами. Свадьбу сыграли, два дня гуляли, а на третий день Ромка пошел на работу в свою комендатуру (он был там переводчиком)… и не вернулся…
Яснее – ясного, конечно арестовали… Уже с начала сентября шли аресты… только и слышали – того взяли, того арестовали… За что?... В чем виноват?...
Вот генерал Белобородов, военный комендант Харбина, приглашает известных жителей и руководителей города, тысяцких и сотских председателей «товарищества соседей» (было при карточной системе), для встречи и ознакомления с горожанами, а группу музыкантов и артистов пригласил для выступлений на концерте после заседания, а потом… О, ужас! всех до одного арестовал и отправил в тюрьму!
Пришедших по приглашению, на встречу с дважды героем-генералом в праздничных одеждах и в высоком состоянии души… и бац… всех… на нары… И тесть моего брата, бывший кавежедек и сотский в то время, был на этом собрании и… исчез – испарился, как все. И только через 10 лет разыскала его дочь в Енисейске, в ссылке, после 8-ми лет лагерей.
Видно и боевые генералы тоже подчинялись СМЕРШу или сами считали доблестью устроить такую подлость!?
6-го октября, я утром отправился на базар за очередным курёнком для брата и возвращался домой.
Подошла машина, вышел лейтенант и, козырнув, обратился ко мне с просьбой о помощи с переводом на допросе японского генерала. Я согласился, заехали домой, отдал брату купленное, проехали к зданию бывшей жандармерии, вошел в предложенный кабинет и… шагнул в рабство на 11 лет…
2. ОСО осуждает на 15 лет рабства.
6 октября 1945 года – день, сломавший всю жизнь! Как в замедленном кино, выхватываю из памяти отдельные кадры: вот я ясным, теплым утром возвращаюсь с базара, иду по улицам давно привычным, мимо домов знакомых, вот скоро и дом... Вдруг на скорости подъезжает к тротуару, шагов на 30 впереди фордик и из него выходит лейтенант и ждёт когда я поравняюсь с ним.
Я подошел, он козыряет и говорит: «Вы гражданин Чеусов?» Я киваю. Он – «Как хорошо, что мы вас нашли. Вы ведь хорошо знаете японский язык, а у нас затруднение – никто не может допросить одного японского генерала, не поможете ли? Я – «Согласен, но вот продукты надо занести брату». Он – «Подъедем на машине, а потом и к нам». Сажусь в машину, а там Серёжка Коняев – знакомый. Поздоровались, он и говорит: «Знаешь, я работаю с ними, но вот такой трудный японец попался, ничего не понимаю, что он лопочет». Завезли покупку брату и поехали в бывшую жандармерию, вышли, поднялись на второй этаж, лейтенант усадил меня в пустом кабинете и ушел докладывать.
Сижу полчаса, час, никого. Подхожу к двери, открываю... а там боец с ППШ, угрожающе – «назад, сидите и ждите». Пытаюсь ему объяснить ситуацию, но бесполезно... Сижу ещё час, ещё... наконец появляется майор, садится за стол и начинает допрос – фамилия, имя, отчество, возраст, адрес, семья и т.д…
Пытаюсь что-то сказать, почему и зачем я здесь, но он на это – «Вы арестованы, снимите ремень, подтяжки и вас проводят в камеру»… И только тут до меня доходит весь смысл случившегося…
Арестован? За что? Что окончил Госуниверситет и пару лет работал в неправительственной организации? Да разве это преступление? Нет, тут что-то не так, разберутся... А Серёжка не спроста был в машине, он указал на меня, а я поверил ему и лейтенанту... Всю первую ночь в камере не спал, от мыслей пухла голова, от этих почему и зачем и что ещё будет...
День. Второй. Третий. Утром и вечером покормят и тишина, как вымерли.
Ни звука, ни стука... Непривычно, страшновато, вот возьмут и хлопнут и никто ничего не узнает... был и нет, исчез... А так и наверно бывает, да и было, пожалуй, много раз... Чего проще – бац... и всё...
На четвёртый день, ночью, грузят в воронок нас, человек 15 и везут, как оказалось, в тюрьму. Входим в большую камеру, а там – ба… знакомые всё лица, уже поустроились, обжились, жратвой обеспечились, сидят группами, в картишки режутся, болтают кто о чём, вроде как на вокзале. Никого никуда не вызывают, сидим, догадки строим, что дальше то будет.
И никто, ни один человек не считал себя в чём-то виновным, все уверены, что разберутся, и возвращение на Родину будет совсем по другому. Да, совсем уж по другому было наше путешествие на родину, такого никто не ожидал и мы его пережили, но мечты всё же помогали сохранить стойкость и бодрость духа.
Где-то к концу октября, офицер охраны заявил, что скоро мы поедем на родину, но впереди зима, морозы и надо всем запастись теплой одеждой и обувью, ну и продуктами тоже, а для этого надо сделать так: - написать родным, что кому надо, записки передавать конвойным и объяснять им, как добраться до адресатов. Они сходят и передадут записки, договорятся, когда зайти за вещами, а потом и принесут их каждому. Началась интенсивная переписка, ребята конвоиры нарасхват, тащат всё мешками, но на честность, ходят, и сами поддатые и нам приносят. Суматоха, кутерьма, как на вокзале.
Моя Зинуля, первоклассная модистка, сварганила мянькузы – китайские ватные штаны без ширинки и ватную-же курмушку (телогрейку). Брат прислал мне шерстяной свитер, меховую шапку, тёплое бельё, меховые рукавицы и валенки. Ну и поесть кое-что, словом всех нас родичи снабдили в поход.
И вот, в начале ноября, опять таки ночью, в крытых машинах стали нас перевозить на этап – в двухосные вагоны, человек на 20-25,
dimplex model plasma (sp9)
knauf
summer
.
hi-fi
zip lock
407